Агамбен, Джорджо (1942-). Homo sacer. Что остается после Освенцима: архив и свидетель / пер. с итал.: И. Левина, О. Дубицкая, П. Соколов. — Москва: Европа, 2012. — 189 с.
Показаны сообщения с ярлыком холокост. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком холокост. Показать все сообщения
четверг, 17 августа 2023 г.
среда, 14 января 2015 г.
..." Мировая как гражданская Война между Большивизмом и Национал-Социолизмом (Нольте)...
Нольте, Эрнст. Европейская гражданская война (1917-1945). Национал-социализм и большевизм / Пер. с нем. А. Антоновский и др. - М.: ЛОГОƩ, 2003 (ПИК ВИНИТИ). - 527 с.
среда, 9 октября 2013 г.
Романтическая История Холокоста (Коммеморативная Каузальность)
Предпосылки истории холокоста. Тимоти Снайдер
"Дискурс об уникальности холокоста понимается восточными европейцами как подтверждение местных традиционных историографических практик, что не совсем неверно. Подумайте о методологических предпосылках дискурса о холокосте: (1) утверждение об уникальности пережитого жертвами опыта, сопровождаемое предположением о том, что страдания одной группы могут неким образом искупить страдания всего человечества; (2) колониальная эпистемология или критическое использование колониальных источников; (3) непреклонная монолингвальность, или решительное стремление не использовать источники, которые затрудняют повествование; (4) тщательное разграничение инсайдеров и аутсайдеров. Как только мы четко обрисовываем исходные предпосылки, мы сразу же видим, что они описывают традиционную восточноевропейскую национальную историографию, возникшую в XIX веке и используемую до сих пор. История холокоста может восприниматься не как перспективный новый вид дискурса, а, скорее, как еще один пример национальной истории, а значит и подтверждение легитимности национальной истории как таковой. Таким образом, исключительность оказывается заразительной. История холокоста в конце XX века была написана в соответствии с моделью восточноевропейского романтического национализма XIX века, который затем усилился в веке двадцать первом."
Предпосылки истинности истории в сравнении с памятью. Колонизаторское измерение холокоста.
Метод истории
"Дискурс об уникальности холокоста понимается восточными европейцами как подтверждение местных традиционных историографических практик, что не совсем неверно. Подумайте о методологических предпосылках дискурса о холокосте: (1) утверждение об уникальности пережитого жертвами опыта, сопровождаемое предположением о том, что страдания одной группы могут неким образом искупить страдания всего человечества; (2) колониальная эпистемология или критическое использование колониальных источников; (3) непреклонная монолингвальность, или решительное стремление не использовать источники, которые затрудняют повествование; (4) тщательное разграничение инсайдеров и аутсайдеров. Как только мы четко обрисовываем исходные предпосылки, мы сразу же видим, что они описывают традиционную восточноевропейскую национальную историографию, возникшую в XIX веке и используемую до сих пор. История холокоста может восприниматься не как перспективный новый вид дискурса, а, скорее, как еще один пример национальной истории, а значит и подтверждение легитимности национальной истории как таковой. Таким образом, исключительность оказывается заразительной. История холокоста в конце XX века была написана в соответствии с моделью восточноевропейского романтического национализма XIX века, который затем усилился в веке двадцать первом."
Предпосылки истинности истории в сравнении с памятью. Колонизаторское измерение холокоста.
Метод истории
пятница, 5 апреля 2013 г.
...Петровская о Травме и Боли...
Различие опыта и переживания у Беньямина - травма становится переводом Фрейда в коллективное переживание. Переживание - раздражитель, травма - результат, если переживание превышает защитные функции. Память оказывается за пределами сознания, где сознание не справляется. Память - это опыт, его нет в сознании. Реф. Пруст - прошлое не в сознании, а в вещи. Отсюда невозможность освоить травму, перевести в общие понятия.
Боль у Фрейда в Печали и меланхолии - неспособность субъекта примириться с утратой объекта. Сам больной при этом может не знать об утрате, объект может быть замещен другим. Потеря остается в бессознательном, доступ предполагает очень сложную систему.
Эрнст Юнгер о социальном существовании боли. Родовые общества невосприимчивы к боли.
Экономика боли - противопоставление элементарных сил и всеобщих понятий. Боль воспринимается "вторым сознанием. Элемент силы (люмпен, партизан), который вне политики - хитрость боли.
Травма - условие коллективного опыта, проявляется через взгляд Другого, через наблюдателя. Приостановка Я, но через рассказ происходит возврат к Я. Событие - то, что мы не помним и что проявляется только через рассказ другого. Боль же не имеет субъекта и не возвращается к субъекту - не индивидуальный опыт. Нет переработки в траур, нет ни субъекта, ни объекта, нет пропущенного события. Слабый аффект, который выпадает из экономики боли. Травма взывает к выражению, боль не символизируется, но может случайно совпасть с художественным приемом
Боль у Фрейда в Печали и меланхолии - неспособность субъекта примириться с утратой объекта. Сам больной при этом может не знать об утрате, объект может быть замещен другим. Потеря остается в бессознательном, доступ предполагает очень сложную систему.
Эрнст Юнгер о социальном существовании боли. Родовые общества невосприимчивы к боли.
Экономика боли - противопоставление элементарных сил и всеобщих понятий. Боль воспринимается "вторым сознанием. Элемент силы (люмпен, партизан), который вне политики - хитрость боли.
Травма - условие коллективного опыта, проявляется через взгляд Другого, через наблюдателя. Приостановка Я, но через рассказ происходит возврат к Я. Событие - то, что мы не помним и что проявляется только через рассказ другого. Боль же не имеет субъекта и не возвращается к субъекту - не индивидуальный опыт. Нет переработки в траур, нет ни субъекта, ни объекта, нет пропущенного события. Слабый аффект, который выпадает из экономики боли. Травма взывает к выражению, боль не символизируется, но может случайно совпасть с художественным приемом
...Ямпольский о Холокосте...
На Банных чтениях 2013 года.
Количество мест "превосходит глубину человеческой памяти. Именно Освенцим остался, потому что нарушил модель европейского мышления, "утверждение абсолютной негативности", невозможность соединить с опытом (Адорно). Аналогично вытеснению травмы у Лакана, где травма - проявление реальности.
У обоих это частный опыт без возможности соединить с общим - находится в центре гегелевского субъекта - у Левинаса Холокост является результатом гегелевского субъекта, его логики. А исследователи не сморят индивидуальную смерть, их интересует только общая. Жижек ассимилирует Холокост с позитивностью кризиса субъекта Гегеля, Освенцим как модель реалистичности нашего сознания, т.е. более реалистичный модус существования - разрыв общего и индивидуального более реальный, чем их слияние.
Но дальше сама нерепрезентативность начинает репрезентироваться. И это связано с особенностями самого Освенцима: точное место / уникальная структура, которая включает лагерь труда (т.е. свидетели) / иконографическая схема / груды останков (сопоставление с рациональностью структуры).
Нет мест смерти, а есть места, где смерть стерта. Память стерта. Это другой тип субъективности, меморизации. Основа онтологии противоположности Левинаса. Но это же = память беспамятства как основа этики, меморизация не события, а субъекта, травма как способ субъективации. А с этим связано отрицание Холокоста и эстетизация, музеификация травмы.
Количество мест "превосходит глубину человеческой памяти. Именно Освенцим остался, потому что нарушил модель европейского мышления, "утверждение абсолютной негативности", невозможность соединить с опытом (Адорно). Аналогично вытеснению травмы у Лакана, где травма - проявление реальности.
У обоих это частный опыт без возможности соединить с общим - находится в центре гегелевского субъекта - у Левинаса Холокост является результатом гегелевского субъекта, его логики. А исследователи не сморят индивидуальную смерть, их интересует только общая. Жижек ассимилирует Холокост с позитивностью кризиса субъекта Гегеля, Освенцим как модель реалистичности нашего сознания, т.е. более реалистичный модус существования - разрыв общего и индивидуального более реальный, чем их слияние.
Но дальше сама нерепрезентативность начинает репрезентироваться. И это связано с особенностями самого Освенцима: точное место / уникальная структура, которая включает лагерь труда (т.е. свидетели) / иконографическая схема / груды останков (сопоставление с рациональностью структуры).
Нет мест смерти, а есть места, где смерть стерта. Память стерта. Это другой тип субъективности, меморизации. Основа онтологии противоположности Левинаса. Но это же = память беспамятства как основа этики, меморизация не события, а субъекта, травма как способ субъективации. А с этим связано отрицание Холокоста и эстетизация, музеификация травмы.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)