Думать с ПМ – с Ф. Это предмет этих строк. Думать с – это не просто думать (о чем-то)
что-то, это означало бы обозначить объект, чтобы сделать из него для мысли как
раз об-ъект, находящийся в распоряжении мысли понимающей или концептуальной,
которая им завладевает. Это так же не,
когда начинаешь мылить другую мысль, мысль какого-то другого, не только восстановить
общий смысл или отдельные аргументы, чтобы из них вывести контур, обойти их, придать
им связность (почему бы и не систематическую) дискурса. Думать с – это следует понимать скорее как установление
контакта со своей собственной мыслью через мысль другого, которая создает для
нее (для своей мысли) возможность, которая дает ей (своей мысли) движение без
того, чтобы это движение было обязательно задано, ориентированно своей начальной
точкой толчка. Думать с может даже привести к некоторой растерянности, когда
только что думал иначе, к сомнению в своих убежденностях (даже к отказу от них)
именно в тот момент, когда стараешься их сформулировать для самого себя. Поэтому думать с Ф, как нам предлагает сделать
ПМ в текстах, которыми мы займемся, – это меньше всего означает искать, что
сказал или сказал бы Ф (о сюжете, об истине, о дискурсе, о власти), это скорее
постараться восстановить в своей собственной мысли само движение этой мысли –
которое также в своей упорядоченности есть мышление
с – чтобы уловить ее трансформирующую динамику.
В этих условиях, открыть
дискуссию с работой ПМ- это приблизиться как можно ближе к этой динамической операции
думать с. ПМ, конечно, не посвятил всю свою энергию тому,
чтобы думать с Ф…
(но писал о Ф в связи с
литературой)
Вспомним, наконец, и особенно,
двойное исследование, которое продолжается уже несколько лет по вопросу норм,
которое является во многих отношениях дополнительным этапом в фукианском «трипе»
ПМ, в его способе думать с ним, который не отказывается от того, чтобы думать
против него или с ним с другими – Альтюссером, Кангиллемом, Марксом, Батлер,
Делини, Сартром, Бурдье – т.о. по-прежнему предпочитая способ сопротивления
(конфронтации): своей собственной мысли – работе мысли других, мыслей других –
друг другу. Думать с, с этой точки зрения, это тереться странным образом о
другую мысль, чтобы посмотреть, выйдет ли что-то. Или же, если использовать выражение,
возвращающееся раз за разом в Прусте. Между
литературой и философией, «шоркать» друг о друга мысли, которые могут казаться
чужаками (Пруст и Лейбниц, Спиноза и Ф), чтобы произвести мыслительные эффекты,
которые могут быть чем угодно кроме истин, установленных единожды для них всех,
а остаются мыслью на деле, то есть за
работой.
… Маршери настаивал на идее, что
такое чтение (и может быть любое чтение), чтобы не остаться в рамках замкнутого
характера интерпретации (которое остается дискурсивным), а чтобы стать встречей
(как событием), не могло быть простым знакомством с содержанием, уже приготовленным
к поглощению, но приглашало включиться в процесс (до определенного уровня случайный)
проблематизации, который открывает этот дискурс к внешнему, к возможности
изменения.
… Маршери читает у Кангиллема понимание
норм – на различии юридической и биологической нормы – как те, которые «полностью
имманентным образом произведены самим движением жизни», «жизненные схемы, которые
стремятся к собственной реализации», само их движение вырабатывает по мере
своего движения эту власть, которая реализуется и в плане формы, и в плане содержания. «Сила норм должна таким образом пониматься
как эта имманентная результативность их действия, которая производит условия
для их собственной осуществления». Это
понимание сближает Кангиллема и Фуко через чтение Спинозы, который заставил
взаимодействовать необходимость и волю действовать.
Но Ф добавляет еще один элемент к
этому измерению имманентности – внимание к действию норм в жизни людей, чтобы
понять то, каким образом эти нормы формируют (создают конфигурацию) социальные
отношения, внутри которых может возникнуть субъект. Так в Истории
сумасшествия – как на основе разделительных и насильственных практик заключения
(которые проявляли принудительное измерение нормы), оказывались изолированными «сумасшедшие»
субъекты, которые в этом закрытом пространстве общего госпиталя, предоставляли
для анализа их предполагаемое сумасшествие и открывали возможность
медикализации сумасшествия как отчуждения – вслед за совсем другой нормативной
логикой, на фоне «освобождения» тех, кто был отчужден. Т.е. история безумия сталкивает противоположные
практики нормы, которые выстраиваются, отрываются одна от другой в соответствии
с различными институциональными конфигурациями, которые производят различные
типы субъективации». Т.о. норма
действует в социальном плане и в связи с производством субъективности.
… Также в Безопасности, Территории, Населении Ф перемещает свой анализ,
который теперь проходит через различие между двумя способами нормализации. Он старается отдалиться от понятия, слишком
всеобъемлющего, «общества нормализации», которое (понятие / общество?) кажется результатом
дисциплинарных техник, которые стали предметом анализа в НиН и сведенные теперь к корректирующей операции «нормирования», в
смысле соответствия модели. Такая
нормализация-соответствие отсылает к иной нормативной логике, имманентной и
относительной – которая была тогда названа «диспозитивом безопасности». В обществе безопасности, как описывает Ф, нормализация
не опирается больше на пред-существующие нормы-идеалы – «а опирается на различие
между нормальностями и заставляет их играть одни против других». И менее «предпочтительные» нормальности
сводятся к более «предпочтительным». Это
распределение нормального на менее и более предпочтительное и служит нормой, «норма
– это игра внутри различных нормальностей», первый становится нормальным и
норма из этого выводится или норма фиксируется и играет свою операционную роль
на основе изучения нормальности.
Так проводится различие между
обществом нормализации и нормирования.
Норма не просто определяет свое поле применение, но сама определяется в
процессе производства. «Ее не следует
мыслить по способу действия (с целью корректирования) в отношении регистра
поведения, который ей пред-существовал.
Норма в некотором смысле определена (нормирована) процессом, с помощью
которого она реализуется. И ее действие
больше, таким образом, не касается субъекта, которого нужно индивидуализировать
по его основным функциям (как в модели дисциплины), а касается населения,
которым нужно управлять (поощрять и регулировать) в формах и условиях его общей
жизни. Нормализация, таким образом,
является нормативной рамкой, в которую вписана биополитика».
… Чтобы избежать привычной
насильственной логики нормы как внешнего агента (логики дисциплинарной
нормализации) и т.о. избежать упрощенной критики норм, следует понимать эту
власть как силу, т.е. писать власть норм не как «действие на», а как «действие
в», даже «действие с», в любом случае – как действие необходимо связанное с его
полем, которое не существует до него, а наоборот является первым результатом
его действия. «Сила норм заключается,
таким образом, в меньшей степени в применении форматирующего насилия, а в
большей – в этом регистре неуловимых действий, которые открывают само пространство,
которое может принять то, в отношении чего нормы будут действовать».
Анализ аналогичен анализу в НиН.
И такое понимание нормы позволяет не просто оценивать соответствие или
несоответствие действия норме, но и потенциальную опасность личности, которого
такая норма формирует, но и который сам формирует норму, норма изобретает
субъекта в ее игре (игре норм). «Эти субъекты
«под нормами» вовлечены в процессы объективации, которая их кодирует и делает
их субъектами сумасшедшими, преступными, извращенными, грешными». Отсюда и свобода тех, кого подчиняют нормы,
поскольку они из себя вырабатывают требование подчиниться норме.
